В.А.Теляковский, его деятельность и отзывы современников

[Predlogoff]

Я продолжаю изложение материалов по воспоминаниям современников в разрезе деятельности В.А.Теляковского. Большой интерес с этой точки зрения представляют воспоминания жены выдающегося русского танцовщика и балетмейстера Вацлава Нижинского - Ромолы Нижинской, фрагменты которых я приведу ниже.

[Predlogoff]

Из книги жены Вацлава Нижинского - Ромолы Нижинской.
--------------------------------------------------------------

Дягилев, этот обаятельный дилетант, сделался не­пререкаемым авторитетом, снискав славу мага и вол­шебника. Его высоко ценила императорская семья, двор, высшее общество Парижа и Санкт-Петербурга. Ху­дожники считали его суждения непререкаемыми. Его положение теперь стало непоколебимым. И вот тогда против Дягилева начались бесконечные интриги. Все занимавшие сколько-нибудь значительный пост в ху­дожественном мире вообразили, что он метит на их место. Куратор Императорских музеев, директор Эр­митажа, управляющий Императорскими театрами об­разовали тайный альянс, к которому охотно присоеди­нились те, чьи посредственные способности были про­игнорированы Дягилевым. Главой антидягилевской коалиции стал генерал Теляковский, новый управляю­щий Императорскими театрами, сменивший на этом посту Волконского. Вообще он был безобидным чело­веком и неплохим директором и даже провел кое-какие реформы во вверенных ему театрах. Но Теля­ковский был слишком слаб, чтобы удерживать такой важный пост, и поэтому старался угождать каждому — от министров двора до публики, критиков, певцов, при­ма-балерин, великого князя и особенно могуществен­ной Кшесинской. Это было достаточно трудно, у каж­дого из них были разные цели, зачастую прямо проти­воположные. Не имея достаточного воображения, Те­ляковский через своих людей, засылаемых на вечера Дягилева, узнавал обо всех новых идеях и сразу же старался их реализовать.

Вацлав уже слышал об артистических посиделках Дягилева. Он знал многих артистов Мариинского театра и даже встречался с Дягилевым, но мимоходом, во время спектакля. Однажды Бакст попросил Вац­лава сопровождать его на один из этих вечеров. С того дня началось сотрудничество, так много давшее искусству и создавшее глубокую привязанность друг к другу двух замечательных людей. Хотя Дягилев был почти на двадцать лет старше Нижинского, он сразу же сумел пробиться через замкнутость юноши и заво­евать его дружбу, которую, несмотря на ссоры и споры, Вацлав неизменно хранил. Дягилева сразу же при­влекло его сильное, гибкое тело, удивительная комби­нация мальчишеской манеры поведения с необыкно­венной мягкостью и ровной, спокойной силой — глав­ной чертой характера Нижинского.

Позднее Вацлав говорил мне: «Среди всех людей, которых я когда-либо знал, Дягилев, конечно, значил для меня больше всех. Он был гением, великим орга­низатором, открывателем и воспитателем талантов, с душой художника и gгапd seigneur, единственным че­ловеком с универсальным талантом, которого я могу сравнить с Леонардо да Винчи». И в некотором от­ношении Вацлав оказался прав. Дягилев был настоя­щим человеком Возрождения. Не будучи музыкан­том, он немного пел, хорошо играл на фортепиано; не будучи художником, неплохо рисовал; не был танцов­щиком, однако знал танец досконально. Короче гово­ря, он достаточно разбирался в каждой области искус­ства, чтобы заставить уважать свой авторитет, и к тому же обладал необыкновенной способностью внушения. Он являлся в лучшем смысле слова дилетантом, но дилетантом, поднятым на высочайшую ступень, диле­тантом всесильным, дилетантом, чья карьера была сту­пенью развития других, еще более одаренных личностей. Не только в России, но позднее во Франции, Италии, Испании художникам помогали верные сове­ты Дягилева. Равель, Пикассо, Маринетти, Гончарова, Альбенис и бесчисленное число других талантов были открыты публике благодаря ему и самим себе.

Вацлав любил дягилевские сборища, где чувство­вал себя как дома, и очень скоро бывавшие там изве­стные деятели культуры не только вели дискуссии с этим вдохновенным юношей, но и приходили специ­ально послушать его. Дягилев глубоко привязался к Нижинскому и скоро понял, что тот не только гениаль­ный танцовщик, но и новатор в области формы и идей балета. Теперь Дягилев проводил с Вацлавом много времени, водил его в студии художников, в Эрмитаж, в концерты; давал советы в выборе книг для чтения и во многих других делах. Его влияние на Нижинского очень не нравилось группе Теляковского, и вскоре по поводу неразлучных друзей поползли злые сплетни. Ни никто не мог разорвать узы, связывавшие их друг с другом. Их объединяла общая цель — поднять рус­ское искусство на недосягаемую высоту. Дягилев был направляющим, с помощью которого Вацлав разви­вался и достиг своего апогея как артист, художник и новатор.

Нижинский, естественно, разделял взгляды Дяги­лева, живо интересовался его деятельностью и радо­вался его успехам. Однажды ранней зимой 1909 года он пришел с предложением: «Сергей Павлович, почему бы не сформировать труппу из балета Мариинского театра и не отвезти ее в Париж? Разве вы не хотите показать миру, что мы, русские танцовщики, можем делать?» Поначалу Дягилев был застигнут врасплох, затем понял, что Вацлав прав. Западная Европа имела великую музыку, великих художников, великие те­атры. Но Россия была единственной страной, обла­давшей в этом веке великим балетом и великими танцовщиками, и русский балет следовало сделать до­стоянием Европы.

Осуществить эту идею оказалось крайне трудно, почти невозможно из-за бесчисленных препятствий — необходимо было разрушить непоколебимые тради­ции Мариинки, получить разрешение от императора, преодолеть бесконечную рутину обращений с просьба­ми в разные инстанции, решить вопросы предвари­тельных условий и санкций и, наконец, добиться зна­чительных субсидий от правительства.

Но Дягилев был не тот человек, кого могли испу­гать препятствия. Напротив, чем их было больше, тем решительней он брался за дело. Немедленно, с прису­щей ему энергией, он начал действовать в разных на­правлениях, ведущих к реализации его честолюбивого замысла. Он заручился поддержкой великого князя и графа Фредерикса, использовал влияние при дворе своего дяди и близких друзей отца. И Римский-Корсаков, и портретист императорской семьи Серов, и известные критики, и всесильная Кшесинская — все прилагали максимум усилий для осуществления грандиозного плана Дягилева. Прежде чем Теляковский и его окружение поняли, что происходит, Сергей Павлович уже получил приказ императора везти Русский балет на Запад.

(продолжение следует)

[Predlogoff]

(продолжение)

Разрыв Нижинского с Мариинским театром.

Ранней осенью 1910 года Нижинский и Дягилев вернулись из Лидо в Санкт-Петербург. В течение шестинедельного отпуска Сергей Павлович лечился, а Вацлав отдыхал. За это время они разработали пла­ны на следующий сезон.

Положение Дягилева в Петербурге стало прак­тически неуязвимым. Возможно, теперь директор Им­ператорских театров Теляковский действительно имел реальные основания бояться его. Идеи Дягилева при­нимались на «ура». Пресса и артистический мир счи­тали его мнение бесспорным, и было бы вполне есте­ственно, если бы сейчас ему предложили занять ка­кой-нибудь важный официальный пост. После оше­ломляющего успеха последнего парижского сезона и пяти лет его неутомимой деятельности, направленной на пропаганду русского искусства за рубежом, попол­зли всевозможные слухи по поводу конечного назна­чения Сергея Павловича. Он мог стать управляю­щим Императорскими театрами, директором Эрми­тажа, курировать государственные музеи искусства и археологии.

Поскольку руководители Мариинки втайне с по­дозрительностью и ревностью относились к успехам дягилевской труппы, у русского зрителя не было воз­можности увидеть балетные спектакли такими, какими их видели парижане, — свободными от ограничений, вызванных традиционной русской консервативностью.

-------------------------------------

Успех неизменно сопутствовал Вацлаву в Мариинском театре до того самого рокового представления «Жизели», после которого он подал заявление об ухо­де. Вокруг этого эпизода циркулировало много про­тиворечивых слухов и существовали по крайней мере три подлинные причины инцидента. Согласно некото­рым свидетельствам, великие княгини Ольга и Татья­на присутствовали в тот вечер в театре, и их свита была шокирована костюмом Вацлава. Другим, более настойчивым объяснением было то, что вдовствующая императрица Мария Федоровна, сидевшая в импера­торской ложе, сочла, что Нижинский «недостаточно одет», и передала свое недовольство сопровождавшим ее лицам. Управляющий театрами немедленно потре­бовал отставки Нижинского. Позднее леди Рипон, преданный друг Вацлава, спросила Марию Федоров­ну, навещавшую в Лондоне свою сестру королеву Алек­сандру, действительно ли она выразила неудовольствие по этому поводу. Та категорически утверждала, что никогда не делала никаких замечаний относительно костюма танцовщика и даже не знала, из-за чего Ни­жинский покидает Мариинку, приписав происшедшее интригам двора, к которым не была причастна. Она сказала, что гордится тем, что Россия обладает такими танцовщиками, как Нижинский, и попросила леди Рипон лично передать Вацлаву сожаления, что все так получилось.

«Жизель» — гордость репертуара Мариинки — шла в тот злосчастный вечер в той же постановке, что и в Париже. Костюм Вацлава — графа, созданный Бенуа, состоял из облегающего белого шелкового три­ко и черного бархатного жилета — так он появлялся и в «Гранд-Опера». Маленький лоскуток ткани, кото­рый обычно используется танцовщиками-мужчинами, Бенуа исключил. Согласно правилам Мариинки, всем мужчинам труппы вменялось в обязанность носить его. Вацлав же, единственной целью которого было доне­сти до зрителей идею Бенуа, отбросил архаичный пред­мет одежды, предварительно испросив разрешения директора сцены. Руководитель театра, увидев Нижинского, грубо высказался по поводу непристойности костюма и потребовал немедленно сменить его. До поднятия занавеса оставалось несколько минут, на пе­ремену костюма не было времени, нельзя же застав­лять ждать Его Величество и публику. В любом слу­чае Нижинский не чувствовал себя вправе сменить костюм, решенный художником, находившимся в зале и не знавшим о роковом инциденте.

Княгиня Голицына, присутствовавшая в директор­ской ложе, позднее рассказывала мне, что как только Вацлав появился на сцене в этом костюме, Теляковский вскочил, бросился в маленькую аванложу к столу со специальным колокольчиком, соединенным с заку­лисными службами, и вызвал директора сцены. Тот приказал Вацлаву немедленно переодеться. Вацлав категорически отказался — в этом костюме ему ру­коплескал Париж и он не видел причины появляться в другом виде. Закончился второй акт. После спектакля Теляковский потребовал, чтобы Нижинский явился в его ложу, и в порыве ярости временно отстранил его от работы в театре. Такого еще никогда не случа­лось в истории Императорского балета и вызвало бурю протестов. Все газеты обсуждали это событие. Санкт-Петербург и Москва были потрясены.

Конечно, Бакст, Бенуа и все друзья Нижинского встали на его сторону. Удар, поразивший Вацлава, явно предназначался Дягилеву, который принял вызов и убедил Нижинского, страшно рассерженного нелепой отставкой, известить о своем уходе из театра до того, как будут предприняты официальные действия. Пос­ле длительного обсуждения и твердого обещания Дя­гилева создать постоянную труппу, где бы могли сво­бодно осуществляться все их замыслы, Вацлав согла­сился покинуть Мариинку.

Театр был застигнут врасплох. Никто не предполагал такого поворота событий. Вацлав с отличием окончил Балетное училище и его артистическая карь­ера, казалось, была предопределена навечно. Он стал ведущим солистом, гордостью России и пожизненным членом мариинской труппы. Его уход из театра был невозможен, немыслим. Ему не позволят уйти! Он нужен, и, кроме того, это вообще могло создать опасный прецедент. Просочились слухи и о новых планах Дя­гилева, поэтому Вацлаву предложили самую высокую зарплату, даже выше, чем у Шаляпина, и особые при­вилегии в заграничных гастролях, а также участие в спектаклях на родине по собственному выбору. Для танцовщика это было неслыханным, но Дягилев убе­дил Нижинского отказаться.

И когда весной 1911 года он пересек русскую границу, то еще не понимал, что покидает Россию на­всегда. Если бы знал, ни за что бы не уехал. Он верил в Россию, любил эту страну больше всего на свете и желал быть неотъемлемой частицей ее.

-------------------------

Первое благоприятное впечатление от Америки усиливалось у Вацлава с каждым днем. Он всегда верил в молодежь, а в этой стране молодым людям  предоставлялись возможности, которых не было в Европе. «Здесь не нужно быть седобородым профес­сором, чтобы занимать высокую должность», — заме­тил Вацлав.

Русский балет прибыл в Америку в январе и да­вал спектакли в театре «Сен-чери», поскольку в «Метрополитен» выступала оперная труппа. Прибытие Балета широко рекламировалось, однако он не имел такого триумфального успеха, как в Европе, поскольку Дягилев не привез подлинных «звезд». Теперь опер­ный сезон заканчивался, и Балет должен был три не­дели выступать в «Метрополитен». Директору «Мет­рополитен-опера» мистеру Гатти Казатца и его бли­жайшим друзьям не нравилось новое открытие Отто Кана — Русский балет. Золотые дни «Метрополи­тен», когда там пели Карузо и Тетраццини, смени­лись фазой немецкого влияния, поскольку прежний директор Кон рай завез в Штаты Немецкую музыку и знаменитых певцов Германии. С приходом Гатти все опять приобрело итальянский уклон. Он едино­лично правил в «Метрополитен» много лет и, благо­даря таланту Карузо, обеспечивавшему триумф каж­дому сезону, мог позволять себе посредственные по­становки. Прибытие же Балета означал влияние русского искусства и лично Дягилева, которого Гатти опасался. Та же мысль, что когда-то не давала покоя Теляковскому, сверлила и его — не станет ли Дягилев с его знаниями, культурой и авторитетом подходящей кандидатурой на пост директора «Метрополитен»? Итальянское руководство решило помещать этому и делало так, чтобы Балет не получил бесспорного при­знания публики.

(конец воспоминаний Р.Нижинской)

[Predlogoff]

По поводу скандала с Нижинским едко пишет в своём письме к Бенуа И.Стравинский:

"Узнал из всевозможных парижских газет новость о Нижинском. Здорово! Ну, ежели Нижинский и
получил по шапке от директора Теляковского, то я думаю, что затылок почесывает уж, во
всяком разе, не Нижинский. Скорее всего, Теляковский. Ну и директор!

Весь Ваш Игорь Стравинский"

[Predlogoff]

А вот что пишет об этих околобалетных страстях балерина и историк балета Вера Михайловна Красовская:

Цитата:
-------------------------------
Фокин поставил вместе с «Эвникой» балет на музыку Шопена. В двадцатиминутное зрелище он вместил все представления об эпохе балетного романтизма. Сначала, под звуки полонеза, дефилировали пары пышного польского бала. Следующий эпизод перекликался с балетными сценами из «Роберта-Дьявола» Мейербера: черные тени монахов, выйдя из гробов, окружали музицирующего Шопена, но муза защищала его, вызвав отряд светлых видений — танцовщиц в прозрачном белом тюле. Третья картина посвящалась характерному жанру польской свадьбы, как и пятая, где на фоне Везувия плясали тарантеллу. Четвертая картина, самая короткая, имела и самый большой успех. Павлова и Обухов исполнили в ней Седьмой вальс Шопена, одетые по эскизам Бакста. Она — в длинном тюнике и корсаже с крылышками, как на гравюре 1830-х годов, сохранившей воздушный облик Тальони. Он — в трико, колете черного бархата и белой рубашке с небрежным бантом под отложным воротником, как у воздушного соперника Тальони — Жюля Перро. От этого танца родилась вторая «Шопениана».

Неприязнь Павловой к новому партнеру скоро рассеялась перед вдохновеньем Фокина и художническим контактом, который сразу возник между нею и Нижинским. Все, занятые в новой «Шопениане», слушались Фокина беспрекословно, все старательно и искусно вживались в настроение воскресающей гравюры романтического балета. Павлова и Нижинский, настроение это тонко ощущая, в чем-то преступали границы заданного, но делали это так, что требовательному Фокину думалось, будто они идеально следуют его воле.

Дирекция предоставила для благотворительного спектакля Мариинский театр на 8 марта 1908 года. Тут имелся некий прицел. Сезон близился к концу, а Легат, кроме «Аленького цветочка», который, как его ни сокращали, все равно оставался длинным и нудным, никаких планов в контору не предлагал. Фокин же, официально балетмейстером не числясь, имел в запасе множество замыслов, но Теляковский не доверял этому выкормышу Бенуа. Благотворительный спектакль дирекцию ни к чему не обязывал, а показанное на нем можно было ведь и ввести потом в репертуар.

----------------------

Дягилев отменил из-за немыслимых расходов оперы, кроме «Ивана Грозного», а от «Князя Игоря» оставил один половецкий стан. Нижинский не был занят только в плясках половцев. Он танцевал в «Сильфидах», «Клеопатре» и «Армиде», а в наскоро собранном дивертисменте «Пир» ему предстояло исполнять лезгинку и Голубую птицу с Карсавиной — принцессой Флориной. Впрочем, этот известный дуэт из последнего акта «Спящей красавицы» переименовали в «Жар-птицу». Когда же Карсавина и Нижинский примерили костюмы, придуманные Бакстом, они удивленно уставились друг на друга, так мало отвечала привычному огненная парча, самоцветные каменья и весь покрой ориентальных одежд.

Фокин по совету Дягилева не тронул танцев «Сильфид», но изменил кое-что в «Павильоне Армиды» и почти заново сочинил «Египетские ночи» под новым названием «Клеопатра». Нижинский вдруг почувствовал в ходе репетиций, что оба его раба незаметно для него изменились, и объяснить эту перемену он не мог. Пожалуй, ее не объяснил бы и Фокин, хотя интуиция танцовщика уловила именно сдвиг в концепции спектаклей. Сдвиг произошел потому, что усилилась тема рока, как захотел того Дягилев. Тоску Армиды по ее рыцарю заглушил мотив коварного соблазна. И Павлова, легко откликавшаяся на любое выражение человечности — от трагического до шутливого, вдруг стала как бы чуждаться созданной ею роли. А ее героиня, в теперешней «Клеопатре» переименованная из Вереники в Таор, вообще стушевалась перед Клеопатрой Иды Рубинштейн, леденящей, по слову Бенуа, как Астарта. Красота губительная и жадная, тревожно воспетая поэтами эпохи, стала мерой и символом двух властительниц — хозяек белого и смуглого рабов Нижинского. И оба раба, поутратив непосредственность, обрели неуловимый оттенок чувственности, прежде неощутимый.

В разгар работы возникло препятствие. Чиновников возмущала независимость Дягилева, затеявшего по собственному почину вывоз императорского балета за российские рубежи, будто не существовало властной бюрократической системы. Директор Теляковский, что ни вечер, записывал в очередную разлинованную тетрадь дневников о новых «наглых» покушениях на подведомственные ему Мариинский и Большой театры. Он отказывал во всем, в чем мог отказать. С другой стороны, Кшесинская, отнюдь с Теляковским не дружа, но недовольная тем, что дягилевцы обошлись без нее, пустила в дело свои могущественные связи. И в один прекрасный день, когда полным ходом шла репетиция, участникам предложили немедленно очистить помещение Эрмитажного театра.

Но непросто было сладить с Дягилевым. Рабочие не успели снять декорации, портнихи сложить костюмы, актеры разгримироваться, как он уже известил по телефону, что ждет всех в Немецком клубе на Екатерининском канале. Вскоре по улицам Петербурга потянулась вереница извозчиков: на первой пролетке ехали Бенуа и секретарь Дягилева, на следующих — актеры и обслуживающий персонал.

Через какой-нибудь час небольшую сцену Немецкого клуба опоясали плавным ходом пленницы Кончака, вслед помчались гарцующие половцы… Из партера раздраженно покрикивал Фокин, наводя порядок в им же созданном экстатическом хаосе пляски…

Нет, с Дягилевым сладить было нелегко.

[Predlogoff]

Меня вот это очень насмешило !

Чиновников возмущала независимость Дягилева, затеявшего по собственному почину вывоз императорского балета за российские рубежи, будто не существовало властной бюрократической системы. Директор Теляковский, что ни вечер, записывал в очередную разлинованную тетрадь дневников о новых «наглых» покушениях на подведомственные ему Мариинский и Большой театры. Он отказывал во всем, в чем мог отказать.

Бедненький ! ) Бравый кавалерист Теляковский не мог простить самозванцу Дягилеву его организаторских талантов ! Вот так Дягилев обскакал директора, не имевшего собственных идей, а если бы ему это не удалось, то не видать бы тогдашних зарубежных триумфов русскому искусству.
Так что Теляковский мог хныкать в своих дневниках по этому поводу сколько угодно, но в историю вошёл всё равно Дягилев, хотя Теляковский ему вредил, как только мог.

[Predlogoff]

http://www.classicalforum.ru/index.php?topic=741.msg43846#msg43846

Из рассказа Н.С.Голованова.

Цитата:
---------------------
А.В.Нежданова сразу обратила внимание на исключительные вокальные способности Н.А.Обуховой ещё в классе профессора Мазетти и неоднократно говорила о ней В.Теляковскому, который просил Антонину Васильевну указывать ему молодых талантливых певцов.
---------------------